Эн-дрю... (graffik) wrote,
Эн-дрю...
graffik

Categories:

"Я НЕ ВЕРЮ В БЕЗДАРНЫХ ЛЮДЕЙ": мои размышления о Михаиле Анчарове.

1
35В начале девяностых я на радостях крутил ручку родительского магнитофона. На радостях - не потому, что магнитофон стал моим. Может, вообще без эмоций всё происходило. Я искал радиостанции на средних волнах. И вдруг… Знакомый голос в сопровождении гитары. То, что надо.
Я любил тогда слушать Высоцкого, Окуджаву, Визбора. От русского рока отмахивался, как от шумной мухи. А вот голосу и сопровождавшему его гитарному звучанию - доверял. Ведь ничего лишнего, украшающего...
Это потом в мою жизнь ворвался джаз, почти параллельно с ним - западный рок, даже русскому шансону нашлось место в душе, но ненадолго...
А тогда... Радость появилась мгновенно. Я не сомневался, что это Высоцкий.
Мне, наверное, было 14. Или 13. Будь на моём месте другой - он бы по-другому всё... Да он бы может и не крутил, не вращал колёсико японского магнитофона в попытке найти. Что найти? Всегда важно уточнять в таких ситуациях: кто был и что делал, и зачем.
Этот ненавистный вопрос "зачем". От его звука веет чем-то холодным, стальным. В руках палача топор - вот что такое слово "зачем".
В случае со мной, задавай, не задавай - не отвечу, потому что не помню. Спасибо, что это задержалось: миг, когда из динамиков японской техники появились знакомые мне звуки - гитара и голос.

Сначала был удивлён. От встречи с неожиданным (вы это уже поняли). Дальше стало интересно - что начнётся после песни? Если бы был нетерпелив и продолжил вращение колеса, кто знает, чего бы я лишился после такого поступка. Но так произошло бы, будь другой на моём месте, если бы он "walk in my shoes" (как говорят в Америке). Но я не хотел уходить с найденной на средних волнах радиостанции. Я любил авторскую песню. И это - "решило всё остальное" (слова не мои, а Роберта Фроста в переводе Топорова - но как они пришлись к месту сейчас, как удачно вспомнились). И когда за первой песней началась вторая, я насторожился. Возможно ли такое?
Мысль о том, что звучат песни Михаила Семёновича запомнилась. И сейчас представляется чуть ли не ключевой, хотя мысль-то так себе, моя личная.
Но так совпало, что я вспомнил об этом эпизоде из далёких девяностых годов - не по прихоти, заставляющей нас порой ностальгировать, а по причине того, что вдруг понял: не могу не написать о Михаиле Анчарове.

2

Ложью будет, если скажу, что вырос на его песнях. Не было этого. Я воспитывался (как уже упоминал) на Окуджаве, Визборе, Высоцком. А потом в мою жизнь, ещё с отголоском детства - жизнь, попавшую в подростковую полосу - ворвалась радиостанция "АЛА". Во время. Надолго. Поэтому радость появилась потом, настоящая - от встречи с чудом. Авторская песня, звучащая круглосуточно из японского магнитофона, стала для меня отдушиной, окном. Я уходил в пространство этих порой непритязательных песен под гитару - как уходят в свой мир.
До сих пор непонятно, почему именно "АЛА". Рискованное название, хотя бы потому, что в связи с ним сразу всплывает образ Пугачёвой. Наверное, есть расшифровка, о которой знает Астарков Лион Александрович, который "заварил" всю эту кашу.
Мог бы не упоминать - ни "АЛУ", ни японский магнитофон, ни свой тогдашний возраст. А сразу - с места в карьер. Но песни Михаила Леонидовича вошли в мою жизнь именно тогда, когда я, как шар земной, крутил колёсико и напал, как охотник на фазана - на до "боли знакомый" голос, рассказывающий под гитару. Именно, рассказывающий, а не поющий. Особенность авторской песни - в этом.
Так вот, о песнях.
Вернёмся к магнитофону родителей - японскому магнитофону "Sanyo". Чёткий голос. Эмоциональность, рвущаяся наружу. Песни подавались по-мужски. Тот, кто пел, рубил слова, как поленья - не грубо, а уверенно; вот он я, иди - за мной.
Я был очарован. И можно бы забыть об этом и рассказать о радио "АЛЕ". Вот, дескать, благодаря песне Высоцкого, внезапно найденной на одной из средних волн...
Тут и кроется неточность. Маленькая. Даже незначительная. Но ввиду того, о чём я хотел рассказать....
Хотя вряд ли смогу я вам рассказать. По-крайней мере, энциклопедических данных вы от меня не услышите. "Не вышел ростом и лицом". Не держаться во мне знания. Не для этого, видать, родился.
А вот воспоминание - задержалось. Воспоминание о том, что тогда, в начале девяностых, я случайным образом, вращая колёсико на магнитофоне, поймал волну, на которой звучал голос Михаила Анчарова.
В этом конфуз: принял Михаила Леонидовича за Владимира Семёновича. Сейчас, по прошествии лет, смешно. Но неискушённому подростковому сознанию простительно.

3

35В начале 2000-х я переслушивал песни Анчарова и открывал для себя в них неведомые мне в начале девяностых грани. Настоящее очарование от образов, от той правды, живущей в песнях Анчарова - пришло позже. Назовём это прибытием поезда - по расписанию.
Восприятие подростка было другим. Строчки Высоцкого, Окуджавы и Визбора были мне понятны; не поняты - а понятны: с ними было комфортно жить, они ложились на слух и не вызывали отторжение (нехорошее слово "отторжение" - оно ставит в тупик, что ли).
И вот удивительная вещь. Столько лет прошло, но именно тогда, в девяностых, образы, чуть ли не целые строчки из песен Анчарова - прочно вошли в подростковую память.
Меня, тогдашнего, "коробила", заставляла внутренне краснеть некоторая дерзость, звучащая в песнях Анчарова. "Девушка, эй, постой!", "Рост у меня не больше валенка (обращены эти слова тоже были к девушке). Подобное вызывало у меня бурное детское возмущение. И тот, кто пел, рисовался грубым, не уважающим женщин мужланом. Такие штрихи (тогда) не приближали меня к песням Анчарова, а наоборот - отталкивали. Но было и другое: ужас от непонимания многих вещей, о которых пел автор - и непонимание вызывало уважение. Строчки такие воспринимались мной, как ребусы, которые я в начале девяностых не смог разгадать. Но они - запомнились. Будто независимо от моих желаний - выжглись на тонкой коже души.
"А внизу дивизии "Эдельвейс" и "Мёртвая голова!" - это из "Баллады о парашютистах". Песня на тему войны, но в детском сознании "Мёртвая голова" принимала какие-то чудовищные смысловые размеры и никак не вязалась с реальностью. Что за голова? И почему мёртвая? Откуда? Тут же мелькал лучик "грубости": "автоматы выли, как суки в мороз". И опять мистическое: "в рай пропускать десант". Откуда в образной системе песни - отсылка к раю? Причём сам Бог появлялся в тексте и разговаривал. От этого рушилось моё детское восприятие произведения. Песня оставалась мной не понята. Но "мёртвое солнце на стропах берёз", мешавшее вести разговор - осело, упало, как монета в копилку.
Если абстрагироваться, отдалиться от того меня, несмышлёныша, и проанализировать по-взрослому песни Анчарова на примере "Баллады о парашютистах" - моё отторжение подобного материала можно оправдать только одним: нехарактерным строем песни, её нелинейностью - в передаче чувств и информации. В этом ценность. У Анчарова поразительные образы. Неожиданно возникающие, но бьющие в цель - как те пулемётчики из "Баллады".
Если попытаться вспомнить другие песни Анчарова, засевшие, как гвозди в моём податливом детском воображении, сразу приходит на ум "Песня психа из больницы имени Ганнушкина, который не отдавал санитарам свою пограничную фуражку". Исполняя её, Анчаров постепенно как бы сам сходил с ума. Поражала энергетика голоса, рубленность фраз. То, о чём поётся, в конце концов.
Cтрочки некоторых песен запали, как осенние листья между прутьями решётки.
"Приведи ко мне Золотого коня", "я увидел подругу в первом ряду (у Анчарова часто встречается упоминание о первом ряде - "в первом ряду задумчивый дядя глядит на меня с квадратным лицом", "иностранный священник плакал в первом ряду"). А Анчаровская свобода и простецкое обращение лирического героя (к слушателям)? "Девушка, эй, постой", "видишь, крошка", "мы с тобой пойдем в буфетик".
Лексике песенных героев была присуща фамильярность, не совсем свойственная высокому штилю Окуджавских, например, или не менее романтическим песням Визбора, на которых я вырос (ещё до появления в моей жизни радио "АЛЫ").
Поэтому для меня веяло мистическим холодом и ветерком от слов, с которых начиналась песня Анчарова "Сорок первый": "Я сказал одному прохожему с папироской "Казбек" во рту". Услышав раз, я не мог забыть эту строчку - очень удачную в песенном отношении. Так легко мог начинаться рассказ в прозе.

4

Если вернуться к разговору об авторской песне и Михаилу Семеновичу, в частности, буду неоригинален, если скажу, что без Анчарова - не было бы Высоцкого. Послушайте Анчаровскую "Цыганочку", "МАЗ", "Песня психа" и обратите свой взгляд и слух на песни Высоцкого - "Кругом пятьсот", " Блатная цыганочка", "Письмо пациентов канатчиковой дачи".
Он талантливо развил темы песен Анчарова.
Например, военный цикл Владимира Семеновича вырос из одной "Баллады о парашютистах".
Анчаров вспоминает их первую встречу в каком-то московском доме учёных, где Высоцкий со сцены сказал, что вот сейчас он споёт песню своего учителя Михаила Анчарова. "А мне и тогда уже, ей-богу, - вспоминает Анчаров, - было неловко это слышать, потому что он был самородком, самостоятельно родившимся мастером..."
35

5

После такой долгой преамбулы напишу то, c чего бы, наверное, надо было начать: 28 марта 1923 года в Москве родился М. Л. Анчаров: бард, писатель, художник.
Как о художнике - творце, работающем с красками, цветом, композицией и холстом - я ничего не могу сказать о нём. О своём отношении к живописи Михаил Анчаров прекрасно и развёрнуто исповедуется на страницах прозы. Он был без ума от Леонардо да Винчи. Восторгался Суриковской "Боярыней Морозовой", а про "Девушку с горностаем" да Винчи вообще выразился следующим образом: "Сидит. Умница. Всё".
До последнего дня жизнь Анчарова протекала (плохое слово, как и "прошло", но как сказать по-другому?) неподалёку от улицы Благуша. Если не знать, не представлять, как выглядит эта Московская улица, а довериться воображению можно многое увидеть: например, пустыри, пустыри, послевоенные бараки, низенькие дома, мальчиков и девочек на велосипедах, солнце и ветер, и косой дождь, как на линованной бумаге - полосками, вбок.
В прозе и песнях Анчаров часто вспоминает детство, военные годы и Благушу, и она запоминается, пристаёт, как осенний жёлтый лист к решетке - сладкое слово Благуша, созвучное с Хлопушей, благая душа, спрятанная в слове.
Обычная улица, на которой до 1991 года прожил необычный писатель, про которого К. К. Кузьминский с любовью выразился так: "Только дилетант мог напихать столько интереснейших фактов в повесть "Сода-солнце", художник-актер-поэт-певец-кинематографист Михаил Анчаров. Потому что дилетанту открыто - многое. Может, он всерьез ничего не знает /особенно по своей профессии/, но зато - знает многое другое. Чего не знают "профессионалы""
О дилетантизме, в частности, рассуждает и сам Анчаров на страницах "Самшитового леса": "Дилетант не запутается в подробностях и легче отправляется в свободную выдумку". Отсюда - свобода. Которая не есть прерогатива только неискушённых, но это то, что даёт силы и уверенность кинуться в бой, сломя голову. Не думая о последствиях. Совершить скачёк в неизведанное. Главное, на всю жизнь не остаться дилетантом. По этому поводу Сапожников устами Анчарова добавляет: чтобы не остаться дилетантом, надо увязать свою догадку с тем, что известно - встроить её в общий слой. Таким, по мнению Анчарова, был Коперник. От догадки - к профессионализму.
35Если обозначить Анчаровские вехи, выглядеть они будут так: довоенное детство, школа, увлечение рисованием, появление первых песен на стихи Грина, Корнилова, Инбер; война, во время которой Анчаров пишет песни на свои стихи; после демобилизации, в 1948 году Анчаров поступает в МГХИ им. Сурикова, куда его с треском, но отпускают - молодой Анчаров поразил военное начальство своими живописными работами (кадровых офицеров без должных на то оснований в отставку просто так не отправляют). И вот он уже выпускник, 1954 год. Но дальнейшие занятия живописью Анчаров решил прекратить, ибо, по его словам. понял, "что вполне овладел ремеслом художника” и может “написать картину в любом стиле, но только не в своём”. И, как удар молотка по пальцу, реплика самого Анчарова (из магнитофонных записей 1984-89 годов): “А когда такое случается, искусство уходит и остаётся только голый и самодостаточный, как задница, профессионализм”.
Собственно, конец пятидесятых-начало шестидесятых было ознаменовано продолжением “университетов”: Анчаров поступил на курсы сценаристов.
От поэзии до прозы два шага. Почему бы нет? Можно считать, что первые прозаические опыты Анчарова шли параллельно с обучением на сценарных курсах. А можно – и не считать. Если помнить о том, что работу со словом Анчаров начал ещё на войне, где ему стала понятна простая, в сущности, истина, что людям в состоянии ужаса и близкого соседства смерти хочется “личного и задушевного”.
Если быть объективными, попытаемся вспомнить, сколько прозаиков пришло от поэзии к прозе (Тургенев, Набоков, Шаламов) – а некоторые, как Бунин, не переставали двигаться двумя тропами и дальше.
“В прозе более трудно уловимый ритм!” – признался Анчаров в одной из бесед со слушателями. Если не принимать объяснение за дилетантизм – оно искреннее, как всё, о чём говорил Анчаров на встречах – а обратить внимание на тот факт, что повесть “Дорога через хаос”, по словам Анчарова, написана не позднее 52-го года, можно с уверенностью сказать, что с самого начала Михаил Леонидович двигался двумя тропками, в двух направлениях. И занятия на сценарных курсах едва ли “научили” вернувшегося с войны автора. "Университеты” лишь очертили “свой круг” – термин Виктории Токаревой, закончившей Литинститут и признавшейся в одном из своих рассказов, что институт не научил её, как сочинять прозу - он очертил круг. Круг среды обитания. Альма-матерь дала понимание того, куда двигаться.
По-любому, есть вещи, которым нельзя научить: искренности, душевности…
Анчаров, как и любимый им Грин, - романтик.
Кстати, вы знаете, что ещё до войны, когда вдова Грина приехала в Москву, ей рассказали, что в Москве живёт мальчик, который написал на стихи её покойного супруга песню? Вдова встретилась с автором песни, и когда слушала – плакала. А потом, через какое-то время прислала мальчику “Золотую цепь” Грина, недавно отпечатанную в типографии – свежую и пахнущую, а в книге - цитата из Грина, написанная аккуратным почерком вдовы...
Чем отличается проза Анчарова от других “проз”? Некорректный вопрос. Она не то, что бы отличается – она будто вне времени, хотя время, в котором жил и творил Анчаров, чётко очерчено – очерчено теми границами, которые оставила после себя война, границами тотального голода, зверств и разрухи, выйдя за пределы которых, человеку долго предстояло оживать, приходя в себя. Анчаров, вспоминая о войне, делает это будто ненавязчиво; ему удавалось писать о важном, о наболевшем – о войне – при этом не уходить в позицию нравственных категорий, избегать противопостовления наши-ваши; Анчаров вообще избегает морали, а при описании военных лет единственная дихотомия, которую он себе позволяет, это зверства и незверства. Всё. Только вера в человека, в наличие в нём, в человеке, хороших и плохих качеств, не отказывая ему, человеку, ни в чём – ни в понимании, ни в таланте.
Это ставит Анчарова на одну ступеньку с людьми Возрождения. Которых он, видимо, обожал – потому что любил всех. А этих – обожал. Именно поэтому проза Анчарова пестрит частыми отсылками к Леонардо да Винчи.
Если скажу, что проза Анчарова вне жанра – не промахнусь.
Ранние произведения, которые принято объединять в трилогию ("Сода-солнце", "Голубая жилка Афродиты" и "Поводырь крокодила") ближе к фантастике. И тут, казалось бы, странный ход, предпосылок к такому скачку – не было. Песни Анчарова лишены какой-либо фантастичности, окрашены бытом. Да, но зато они содержат в себе романтический дух.
Уже давно, смутно созревая, во мне рождалось определение, которое только сейчас возможно хоть как-то сформулировать.
По моему скромному мнению, есть книги о людях и книги об идеях (где люди, конечно, тоже присутствуют).
Так вот, в первом случае читательский катарсис достигается показом “страстей человеческих”, приходом их, страстей, в пиковую точку, где происходит некий взрыв – и читатель сталкивается с трагедией. Отсюда – переживания за героев. Потому что близко. Или не совсем близко, но глубоко понятно, по-человечески. История про взаимоотношения. История, где главенствует психологизм и отсюда – достоверность, к ней происходит подключение читателя, к правде в показе человеческих отношений читатель прикладывает точку опоры и на этом заостряет внимание. Именно – психологически верное изображение. Так чтобы не возникало сомнений: это жизнь.
Видно, это имел в виду Нагибин, когда сетовал на страницах своего дневника о том, что Окуджава не профессионален в прозе, не умеет изобразить человеческие характеры.
Так вот, к слову о характерах, о людях – и, конечно, об Анчарове.
Есть проза, в которой всё-таки на первом месте стоит другое.

Не сами люди, их поступки и развязки, к которым эти поступки приводят, а то, о чём говорят люди, то, к чему автор невидимой рукой подталкивает людей – вкладывая в уста героев свои идеи, мысли, рассуждения.
О такой прозе – речь. В меру реалистическая, но с каким-то поэтическим духом – с романтическим бунтарством в подаче материала, с полу бытовой атмосферой, царящей на страницах; в такой прозе всё не так – вроде бы и люди настоящие, но странно говорят, таких в жизни редко встретишь, а если встретишь – сразу станет понятно: не от мира сего, и даже не по себе становится становится, как эти люди существуют? Как быт не раскусил их? В смысле, не съел.
Герои Анчарова кажутся оторванными от жизни, смешными и несуразными, но не чудиками Шукшина выглядят – которые прекрасно вписаны в общий рельеф реальности прозы, где итогом то же очищение читателя через финал, через трагизм героев – а выглядят, скорее, вневременными героями, говорящими о Вечном.
Это главное у Анчарова. Разговоры о вечном. Вообще, рассуждения. Чтение превращается в разговор на кухне. А герои… Как актёры – появляются на сцене, уходят за кулисы. Снова – появляются. А вот автор – всегда. Здесь. И в этом важное свойство прозы Анчарова – я вижу самого автора. Послушайте кусочки интервью с ним, потом – откройте наугад любую из его книг – и вы почувствуете, что едино всё. Герои (а их не так много у Анчарова) – это он сам.
Разве ещё о каком-то писателе можно так сказать? Можно, конечно. Но... На ум приходит разговор из повести Геннадия Гора "Горизонтальный лес" - на тему того, что критики нынче пошли коньюктурные. Сказавшему возражают: "Мол, не все же..." В ответ звучит: "Разумеется, не все. А только некоторые. Но этих некоторых довольно много".
Так вот, Анчаров - некоторый. И таких писателей, как он, немного. Юрий Ревич, близко знавший Михаила Леонидовича, выразился о нём так: "несостоявшемся великий человек". Объясняя это тем, что Анчаров "просто не стремился быть великим".
Может, именно в этом "не стремился" и скрываются осколки дилентатизма – как осколки зеркала, которое тролль выронил из рук, пролетая над землёй. Но у Андерсена – злой тролль. Вполне ожидаем вопрос: а разве существуют добрые? Думаю, если бы об этом спросили Анчарова, он бы не задумываясь ответил: “Все добрые!” И сам Анчаров – такой. Послушайте записи разговоров с ним (я уже неоднократно и прямым текстом намекал). Те, что мне попадались, датируются восьмидесятыми годами. К сожалению. Почему – к сожалению? Потому что это голос стареющего Анчарова. А если послушать ранние записи его песен – голос совсем не такой, а молодой, цветущий, как сад, и если перед глазами мысленно держать фотографию, где Анчаров в бабочке, c чёрными, гладко зачёсанными волосами, а то ещё и сигарета у рта – рисуется совсем другой образ.
Когда я в начале девяностых впервые услышал голос Анчарова, я не знал, как выглядит его обладатель. Поэтому рисовал себе не Бог весть что. Да и песни его тогда, как вы помните, я не понимал – а понял чуть позже. Чему и рад.
Кстати именно благодаря песням Анчарова я и обратился к его прозе. Обычное любопытство и даже некое недоумение: разве бард может сочинять прозу? Может, конечно, но возьмёт ли она за душу?
Как видите, взяла.

6

Я верю в знаки. Верю в сочетание вещей и обстоятельств, в то, что все действия священны, и каждый твой поступок, увлечение – священны по своей сути, ибо ведут к тому, к чему ты в конце концов приходишь. Есть любители объяснять происходящее в жизни одной единственной, тяжёлой как кирпич, фразой: “Всё заложено в судьбе!” Будто всё давно запрограммированно, как бы ни двигался, как бы ни дышал, куда бы ни шёл…
Возможно, и так. Всё в судьбе. И раз было мне написано на роду – услышать радио “АЛА”, вот она и появилась в моей жизни: во время покрутил ручку японского магнитофона, а там – пошло-поехало.
Но если представить на миг, что это бы не произошло? Если бы этот тринадцатилетний или четырнадцатилетний мальчик не наткнулся случайно на средних волнах на знакомый голос (который на самом деле не был никаким знакомым, а только похожим) – вот, не случись этого – развилось бы моё увлечение бардовской песней до такой степени? А с ним и всё остальное? Но главное, главное - другое: прочёл бы я когда-нибудь удивительную прозу Михаила Анчарова - без всего этого? Без песен, запомнившихся в юности? Без того мостика, который раскинулся от песен к прозе?
Никто не может знать. Как и утверждать обратное.
Надо радоваться тому, что есть.
35Я и радуюсь. Например, тому, что мысли Анчарова очень созвучны с моими - с тем, о чём приходится думать в процессе жизни, в процессе рассуждения о творчестве. О природе творчества. Об искусстве - в целом.
Порой, кажется, что это твои мысли, только выраженные другим человеком.
А ещё, благодаря Анчарову, я узнал, что занимаюсь фердипюксом. Это слово придумал Сапожников, герой романа "Самшитовый лес" – фердипюксом Сапожников решил заменить всем известное слово "творчество". Потому что оно, "помаленьку начинает терять свой истинный смысл и ощущается только престижем и похвалой. И сказать про кого-то, что да он не творческий, значит оскорбить всех в этом деле участвующих и отвратить к нему стремящихся."
Согласен, слово довольно смешное. Какой-то отголосок "педикюра" звучит в нем, хотя начало многообещающее - половина имени Фердинанд.
Не все к сожалению умеют работать без “предварительного чертежа". У Анчарова есть замечательные рассуждения на эту тему, на примере стихов и стульев. Если взять “Я помню чудное мгновение” и переписать его один в один – сколько получится стихотворений? Правильно, одно. А если сделать два одинаковых стула? Будет два их.
Отсюда и желание Сапожникова переименовать творчество в фердипюкс. Кому охота - так называться?!
Посыл всего этого: чтобы не стремились к занятию творчеством только из-за клички творца.

7

В очередной раз переслушивая разговор с Анчаровым, наткнулся на его высказывание: "Мне должно понравиться самому, что я делаю - как мне дойти до души другого человека (без этого)?"
В сущности, вот вам три кита, на которых держится земля писателя.
На днях шли с сыном и разговаривали о писательстве (сыну - девятый год). Бабушка подарила ему серию книг про девочку-детектива по имени Мейзи Хитчинс. Мне произведения автора не понравились, слишком примитивные, особенно, самое первое из серии. И я выразился в том смысле, что вот-де последующие книги лучше, чем первая. На что сын тут же выдал термин: "опыт писателя". Объясняя это так: чем больше писатель пишет, тем быстрее у него появится опыт, и каждая последующая книга от этого - выглядит точнее, увереннее, захватывающе и так далее.
Мысль - проста, не звезды, которые с неба хватаешь. Но сказал ребёнок. И от этого прозвучало чисто и свежо, как свеж, хрупок и хрустящ самый первый снег, падающий на землю.
Вот такою и проза должна быть. Если вы, конечно, понимаете, о чём я.
Не потерять это чувство новизны, с которой ребёнок смотрит на мир - на мир, в котором ещё ничего до конца не известно...

P.S. А теперь понравившееся и запомнившееся из Анчарова:

"Я не верю в бездарных людей. Все люди одарены "жизнью". И перед этим невероятным фактом все остальное - мелочь и подробности. И если я хочу заниматься искусством (а я всегда этого хотел, сколько себя помню), то я должен исходить из этого непреложного факта всеобщей одаренности. Что бы об этом мне ни толковали"


"Кто больше понимает, тот больше думает о смерти. Но ведь если я думаю о смерти, значит, мне плохо, так как если бы мне было хорошо, я бы не думал о смерти. Значит, причина несчастья не в том, что умен, а в том, что несчастлив…"

"Малыш, я совершенно не умею воспитывать. Я могу только рождать идеи, которыми можно пользоваться"

"Он не понял, что, когда мы вспоминаем своё прошлое, мы на самом деле там бываем"

"У искусства тоже есть эталон, но внутренний, движущийся. И он отыскивается в самом процессе работы, и называется — идеал. У ремесла — эталон, у искусства — идеал. Все неприличия в искусстве возникают от путаницы — эталон и идеал"

"... нет, я на самом деле распрощался с тем, чего ждал от любви. Значит, не того ждал"

"Потому что жизнь на важное и пустое не делится. Это мы так о ней думаем или другие за нас, но это все в голове. А в жизни есть жизнь. И если она идет не так, как нам хочется, то неизвестно, как бы она пошла, если б была такая, как нам хотелось"

- Ничего нельзя вспоминать.
- Почему?
- Не знаю...

Михаил Анчаров с сыном Артёмом



Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments